Творчество Эдуарда Асадова.

[Ольга К 72]

Кто же на форуме представлен парнем со спортивною фигурой и трусихой?

 

 

 

Трусиха

 

Шар луны под звездным абажуром

Озарял уснувший городок.

Шли, смеясь, по набережной хмурой

Парень со спортивною фигурой

И девчонка - хрупкий стебелек.

 

Видно, распалясь от разговора,

Парень, между прочим, рассказал,

Как однажды в бурю ради спора

Он морской залив переплывал,

 

Как боролся с дьявольским теченьем,

Как швыряла молнии гроза.

И она смотрела с восхищеньем

В смелые, горячие глаза...

 

А потом, вздохнув, сказала тихо:

- Я бы там от страха умерла.

Знаешь, я ужасная трусиха,

Ни за что б в грозу не поплыла!

 

Парень улыбнулся снисходительно,

Притянул девчонку не спеша

И сказал:- Ты просто восхитительна,

Ах ты, воробьиная душа!

 

Подбородок пальцем ей приподнял

И поцеловал. Качался мост,

Ветер пел... И для нее сегодня

Мир был сплошь из музыки и звезд!

 

Так в ночи по набережной хмурой

Шли вдвоем сквозь спящий городок

Парень со спортивною фигурой

И девчонка - хрупкий стебелек.

 

А когда, пройдя полоску света,

В тень акаций дремлющих вошли,

Два плечистых темных силуэта

Выросли вдруг как из-под земли.

 

Первый хрипло буркнул:- Стоп, цыпленки!

Путь закрыт, и никаких гвоздей!

Кольца, серьги, часики, деньжонки -

Все, что есть,- на бочку, и живей!

 

А второй, пуская дым в усы,

Наблюдал, как, от волненья бурый,

Парень со спортивною фигурой

Стал спеша отстегивать часы.

 

И, довольный, видимо, успехом,

Рыжеусый хмыкнул:- Эй, коза!

Что надулась?! - И берет со смехом

Натянул девчонке на глаза.

 

Дальше было все как взрыв гранаты:

Девушка беретик сорвала

И словами:- Мразь! Фашист проклятый!-

Как огнем детину обожгла.

 

- Комсомол пугаешь? Врешь, подонок!

Ты же враг! Ты жизнь людскую пьешь!-

Голос рвется, яростен и звонок:

- Нож в кармане? Мне плевать на нож!

 

За убийство - стенка ожидает.

Ну, а коль от раны упаду,

То запомни: выживу, узнаю!

Где б ты ни был, все равно найду!

 

И глаза в глаза взглянула твердо.

Тот смешался:- Ладно... тише, гром...-

А второй промямлил:- Ну их к черту! -

И фигуры скрылись за углом.

 

Лунный диск, на млечную дорогу

Выбравшись, шагал наискосок

И смотрел задумчиво и строго

Сверху вниз на спящий городок,

 

Где без слов по набережной хмурой

Шли, чуть слышно гравием шурша,

Парень со спортивною фигурой

И девчонка - слабая натура,

"Трус" и "воробьиная душа".

[Ольга К 72]

Эдуард Асадов стихи

Антология русской поэзии

 

Люблю я собаку за верный нрав,

За то, что, всю душу тебе отдав,

В голоде, в холоде или разлуке

Не лижет собака чужие руки.

 

У кошки-дуры характер иной.

Кошку погладить может любой.

Погладил - и кошка в то же мгновенье,

Мурлыча, прыгает на колени.

 

Выгнет спину, трется о руку,

Щурясь кокетливо и близоруко.

Кошке дешевая ласка не стыдна,

Глупое сердце не дальновидно.

 

От ласки кошачьей душа не согрета.

За крохи немного дают взамен:

Едва лишь наскучит мурлыканье это -

Встанут и сбросят ее с колен.

 

Собаки умеют верно дружить,

Не то что кошки - лентяйки и дуры.

Так стоит ли, право, кошек любить

И тех, в ком живут кошачьи натуры?!

[Шарки 1 136]

Я могу тебя очень ждать,

Долго-долго и верно-верно,

И ночами могу не спать

Год, и два, и всю жизнь, наверно!

Пусть листочки календаря

Облетят, как листва у сада,

Только знать бы, что все не зря,

Что тебе это вправду надо!

Я могу за тобой идти

По чащобам и перелазам,

По пескам, без дорог почти,

По горам, по любому пути,

Где и черт не бывал ни разу!

Все пройду, никого не коря,

Одолею любые тревоги,

Только знать бы, что все не зря,

Что потом не предашь в дороге.

Я могу для тебя отдать

Все, что есть у меня и будет.

Я могу за тебя принять

Горечь злейших на свете судеб.

Буду счастьем считать, даря

Целый мир тебе ежечасно.

Только знать бы, что все не зря,

Что люблю тебя не напрасно!

 

Асадов Эдуард

[Ольга К 72]

Игорек перенесу сюда, что бы ни потерялись

 

 

Имеют ли чувства какой-нибудь цвет,

Когда они в душах кипят и зреют?

Не знаю, смешно это или нет,

Но часто мне кажется, что имеют.

 

Когда засмеются в душе подчас

Трели, по-вешнему соловьиные,

От дружеской встречи, улыбок, фраз,

То чувства, наверно, пылают в нас

Небесного цвета: синие-синие.

 

А если вдруг ревность сощурит взгляд

Иль гнев опалит грозовым рассветом,

То чувства, наверное, в нас горят

Цветом пожара - багряным цветом.

 

Когда ж захлестнет тебя вдруг тоска,

Да так, что вздохнуть невозможно даже,

Тоска эта будет, как дым, горька,

А цветом темная, словно сажа.

 

Если же сердце хмельным-хмельно,

Счастье, какое ж оно, какое?

Мне кажется, счастье как луч. Оно

Жаркое, солнечно-золотое!

 

Назвать даже попросту не берусь

Все их - от ласки до горьких встрясок.

Наверное, сколько на свете чувств,

Столько цветов на земле и красок.

 

Судьба моя! Нам ли с тобой не знать,

Что я под вьюгами не шатаюсь.

Ты можешь любые мне чувства дать,

Я все их готов, не моргнув, принять

И даже черных не испугаюсь.

 

Но если ты даже и повелишь,

Одно, хоть убей, я отвергну! Это

Чувства, крохотные, как мышь,

Ничтожно-серого цвета!

 

 

Эдуард Асадов

[Шарки 1 136]

Асадов Эдуард

 

Сатана

 

 

Ей было двенадцать, тринадцать - ему.

Им бы дружить всегда.

Но люди понять не могли: почему

Такая у них вражда?!

 

Он звал ее Бомбою и весной

Обстреливал снегом талым.

Она в ответ его Сатаной,

Скелетом и Зубоскалом.

 

Когда он стекло мячом разбивал,

Она его уличала.

А он ей на косы жуков сажал,

Совал ей лягушек и хохотал,

Когда она верещала.

 

Ей было пятнадцать, шестнадцать - ему,

Но он не менялся никак.

И все уже знали давно, почему

Он ей не сосед, а враг.

 

Он Бомбой ее по-прежнему звал,

Вгонял насмешками в дрожь.

И только снегом уже не швырял

И диких не корчил рож.

 

Выйдет порой из подъезда она,

Привычно глянет на крышу,

Где свист, где турманов кружит волна,

И даже сморщится:- У, Сатана!

Как я тебя ненавижу!

 

А если праздник приходит в дом,

Она нет-нет и шепнет за столом:

- Ах, как это славно, право, что он

К нам в гости не приглашен!

 

И мама, ставя на стол пироги,

Скажет дочке своей:

- Конечно! Ведь мы приглашаем друзей,

Зачем нам твои враги?!

 

Ей девятнадцать. Двадцать - ему.

Они студенты уже.

Но тот же холод на их этаже,

Недругам мир ни к чему.

 

Теперь он Бомбой ее не звал,

Не корчил, как в детстве, рожи,

А тетей Химией величал,

И тетей Колбою тоже.

 

Она же, гневом своим полна,

Привычкам не изменяла:

И так же сердилась:- У, Сатана! -

И так же его презирала.

 

Был вечер, и пахло в садах весной.

Дрожала звезда, мигая...

Шел паренек с девчонкой одной,

Домой ее провожая.

 

Он не был с ней даже знаком почти,

Просто шумел карнавал,

Просто было им по пути,

Девчонка боялась домой идти,

И он ее провожал.

 

Потом, когда в полночь взошла луна,

Свистя, возвращался назад.

И вдруг возле дома:- Стой, Сатана!

Стой, тебе говорят!

 

Все ясно, все ясно! Так вот ты какой?

Значит, встречаешься с ней?!

С какой-то фитюлькой, пустой, дрянной!

Не смей! Ты слышишь? Не смей!

 

Даже не спрашивай почему! -

Сердито шагнула ближе

И вдруг, заплакав, прижалась к нему:

- Мой! Не отдам, не отдам никому!

Как я тебя ненавижу!

[Bild 11]

Мне у Асадова нравятся многие стихи, но самые любимые вот эти два:

 

Все помнят стихи Есенина "Шаганэ"...

 

Этой женщине посвятил стихи и Асадов.

 

 

Ночь нарядно звездами расцвечена,

Ровно дышит спящий Ереван...

Возле глаз собрав морщинки-трещины,

Смотрит в синий мрак седая женщина -

Шаганэ Нерсесовна Тальян.

 

Где-то в небе мечутся зарницы,

Словно золотые петухи.

В лунном свете тополь серебрится,

Шаганэ Нерсесовне не спится,

В памяти рождаются стихи:

 

"В Хороссане есть такие двери,

Где обсыпан розами порог.

Там живет задумчивая пери.

В Хороссане есть такие двери,

Но открыть те двери я не мог".

 

Что же это: правда или небыль?

Где-то в давних, призрачных годах:

Пальмы, рыба, сулугуни с хлебом,

Грохот волн в упругий бубен неба

И Батуми в солнечных лучах...

 

И вот здесь-то в утренней тиши

Встретились Армения с Россией -

Черные глаза и голубые,

Две весенне-трепетных души.

 

Черные, как ласточки, смущенно

Спрятались за крыльями ресниц.

Голубые, вспыхнув восхищенно,

Загипнотизировали птиц!

 

Закружили жарко и влюбленно,

Оторвав от будничных оков,

И смотрела ты завороженно

В "голубой пожар" его стихов.

 

И не для тумана иль обмана

В той восточной лирике своей

Он Батуми сделал Хороссаном -

Так красивей было и звучней.

 

И беда ли, что тебя, армянку,

Школьную учительницу, вдруг

Он, одев в наряды персиянки,

Перенес на хороссанскнй юг!

 

Ты на все фантазии смеялась,

Взмыв на поэтической волне,

Как на звездно-сказочном коне.

Все равно! Ведь имя же осталось:

- Шаганэ!

 

"В Хороссане есть такие двери,

Где обсыпан розами порог.

Там живет задумчивая пери.

В Хороссане есть такие двери,

Но открыть те двери я не мог".

 

Что ж, они и вправду не открылись.

Ну а распахнись они тогда,

То, как знать, быть может, никогда

Строки те на свет бы не явились.

 

Да, он встретил песню на пути,

Тут вскипеть бы яростно и лихо!

Только был он необычно тихим,

Светлым и торжественным почти...

 

Шаганэ... "Задумчивая пери"...

Ну а что бы, если в поздний час

Ты взяла б и распахнула двери

Перед синью восхищенных глаз?!

 

Можно все домысливать, конечно,

Только вдруг с той полночи хмельной

Все пошло б иначе? И навечно

Две дороги стали бы одной?!

 

Ведь имей он в свой нелегкий час

И любовь, и дружбу полной мерой,

То, как знать, быть может, "Англетера"...

Эх, да что там умничать сейчас!

 

Ночь нарядно звездами расцвечена,

Ровно дышит спящий Ереван...

Возле глаз собрав морщинки-трещины,

Смотрит в синий мрак седая женщина -

Шаганэ Нерсесовна Тальян...

 

И, быть может, полночью бессонной

Мнится ей, что расстояний нет,

Что упали стены и законы

И шагнул светло и восхищенно

К красоте прославленный поэт!

 

И, хмелея, кружит над землею

Тайна жгучих, смолянистых кос

Вперемежку с песенной волною

Золотых есенинских волос!..

 

 

***

 

и еще одно стихотворение, называется "Вечер в Ереване"

 

Осенний вечер спит в листве платана,

Огни реклам мигают на бегу,

А я в концертном зале Еревана

В каком-то жарком, радостном тумане

Кидаю душу - за строкой строку.

 

И как же сердцу моему не биться,

Когда, вдохнув как бы ветра веков,

Я нынче здесь, в заоблачной столице

Армении - земли моих отцов.

 

А во втором ряду, я это знаю,

Сидит в своей красивой седине

Воспетая поэтом Шаганэ,

Та самая... реальная... живая...

 

И тут сегодня в зареве огней

Вдруг все смешалось: даты, дали, сроки...

И я решаюсь: я читаю строки,

О нем стихи читаю и о ней.

 

Я написал их двум красивым людям

За всплеск души, за песню, за порыв

И, ей сейчас все это посвятив,

Волнуюсь и не знаю, что и будет?!

 

В битком набитом зале тишина.

Лишь чуть звенит за окнами цикада.

И вот - обвал! Гудящая волна!

И вот огнем душа опалена,

И вот уж больше ничего не надо!

 

Да, всюду, всюду чтут учителей!

Но тут еще иные счет и мера,

И вот букет, размером с клумбу сквера,

Под шум и грохот я вручаю ей!

 

А ей, наверно, видится сейчас

Батумский берег, чаек трепетанье,

Знакомый профиль в предвечерний час,

Синь моря с васильковой синью глаз,

Последнее далекое свиданье.

 

Вот он стоит, простой, русоволосый,

К тугому ветру обернув лицо.

И вдруг, на палец накрутивши косу

Смеется: "Обручальное кольцо!"

 

Сказал: "Вернусь!" Но рощи облетели.

Грустил над морем черноокий взгляд.

Стихи, что красоту ее воспели,

К ней стаей птиц весною прилетели,

Но их хозяин не пришел назад.

 

Нет, тут не хворь и не души остуда,

И ничего бы он не позабыл!

Да вот ушел в такой предел, откуда

Еще никто назад не приходил...

 

Шумит в концертном зале Еревана

Прибой улыбок, возгласов и фраз.

И, может быть, из дальнего тумана

Он как живой ей видится сейчас...

 

Что каждый штрих ей говорит и значит?

Грохочет зал, в стекле дробится свет.

А женщина стоит и тихо плачет,

Прижав к лицу пылающий букет.

 

И в этот миг, как дорогому другу,

Не зная сам, впопад иль невпопад,

Я за него, за вечную разлуку

Его губами ей целую руку -

"За все, в чем был и не был виноват".

[Шарки 1 136]

В ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС

 

Асадов Эдуард

 

Как загадочные гномики,

 

Чуть пробил полночный час,

 

Сели сны на подоконники

 

Вдоль всей улицы у нас.

 

 

 

Сели чинно и торжественно,

 

Щуря мудрые зрачки,

 

И, раскланявшись, приветственно

 

Приподняли колпачки.

 

 

 

Попнщали, как комарики,-

 

И конец. Пора за труд!

 

По волшебному фонарику

 

Из карманов достают.

 

 

 

Прямо в душу направляется

 

Луч, невидимый для глаз.

 

Сновиденье начинается,

 

То, какое назначается

 

Человеку в этот час.

 

 

 

У лучей оттенки разные:

 

Светлый, темный, золотой.

 

Сны веселые и страшные

 

Видят люди в час ночной.

 

 

 

Я не знаю, чьим велением

 

Луч мне светит в тишине,

 

Только в каждом сновидении

 

Ты являешься ко мне.

 

 

 

И, не споря, не преследуя,

 

Я смотрю в твой строгий взгляд,

 

Будто, сам того не ведая,

 

В чем-то вечно виноват.

 

 

 

Хоть вина моя, наверное,

 

Только в том, что все терплю,

 

Что тебя давно и верно я

 

До нелепого люблю!

 

 

 

Как легко ты можешь темное

 

Сделать ярким навсегда:

 

Снять лишь трубку телефонную

 

И сквозь даль и мглу бессонную

 

В первый раз мне крикнуть: - Да!

 

 

 

В переулок звезды грохнутся

 

Звоном брызнувших монет.

 

Дрогнет сердце, полночь кончится,

 

В окна кинется рассвет.

 

 

 

Удирай же, сон загадочный,

 

В реку, в облако, в траву,

 

Ибо в мире самый радостный,

 

Самый песенный и сказочный -

 

Сон, пришедший наяву!

[Bell 1 024]

Я в глазах твоих утону. Можно?

Ведь тонуть в глазах твоих - счастье.

Подойду и скажу тебе - Здравствуй,

Я люблю тебя очень. - Сложно?

Нет. Не сложно. Любить - это трудно.

Очень трудно любить. Веришь?

Подойду я к обрыву, круто,

Буду падать, поймай, успеешь?

Только мне без тебя плохо,

Я хочу быть с тобою, слышишь?

Ни минуту, ни месяц, а долго!

Очень долго - всю жизнь! Понимаешь?

Знаешь, вместе всегда.

Любишь?

Если да, я тебе обещаю,

Что ты самой счастливой будешь.

Если нет, я тебя умоляю -

Не казни меня взглядом, не надо,

Не тяни меня взглядом в омут,

Пусть другого ты любишь, ладно,

Но меня хоть немножко помни.

Я любить тебя буду, можно?

Даже если нельзя - буду!

И всегда я приду на помощь,

Если будет тебе трудно.

Я люблю тебя, слышишь?

Помни.

[Ольга К 72]

Из ночной

 

продолжу литературный вечер)))

 

КАК МНЕ ТЕБЕ ПОНРАВИТЬСЯ?

 

Как мне тебе понравиться?

Стать мрачным и непонятным?

А может быть, вдруг прославиться

Поступком невероятным?

 

Или вдруг стать мятежным,

Порывистым и упрямым?

А может быть, нежным-нежным

И ласковым самым-самым...

 

А то вдруг лукаво-мглистым,

Сплетающим ловко сети?

Иль простодушно-чистым,

Доверчивым, словно дети?

 

Иль стать искушенным в жизни,

Солидным и мудрым очень,

Так, словно бы между прочим

Роняющим афоризмы?

 

Разгневать тебя мне, что ли,

Поссорясь с тобой всерьез?

Иль рассмешить до колик,

До радостно-глупых слез?

 

Богатым прийти иль бедным,

С подарками или без?

Словом ли вдруг хвалебным

Поднять тебя до небес?

 

Что делать? Куда направиться:

К другу или врагу?

Откуда решенье явится?

Как мне тебе понравиться,

Понять уже не могу!

 

А ты даже будто рада

Терзать меня, как юнца.

Но только любовь не надо

Испытывать без конца.

 

Запомни мое пророчество:

Когда-нибудь, как во сне,

Страдая от одиночества,

Ты снова придешь ко мне.

 

И, бросивши спесь красавицы,

Скажешь: - Встречай, чудак!

Я с сердцем не в силах справиться.

Ну, как мне тебе понравится? -

А я улыбнусь: - Никак.

 

Э.Асадов

[Ольга К 72]

...

Как много тех, с кем можно лечь в постель,

Как мало тех, с кем хочется проснуться…

И утром, расставаясь улыбнуться,

И помахать рукой, и улыбнуться,

И целый день, волнуясь, ждать вестей.

 

Как много тех, с кем можно просто жить,

Пить утром кофе, говорить и спорить…

С кем можно ездить отдыхать на море,

И, как положено – и в радости, и в горе

Быть рядом… Но при этом не любить…

 

Как мало тех, с кем хочется мечтать!

Смотреть, как облака роятся в небе,

Писать слова любви на первом снеге,

И думать лишь об этом человеке…

И счастья большего не знать и не желать.

 

Как мало тех, с кем можно помолчать,

Кто понимает с полуслова, с полувзгляда,

Кому не жалко год за годом отдавать,

И за кого ты сможешь, как награду,

Любую боль, любую казнь принять…

 

Вот так и вьётся эта канитель -

Легко встречаются, без боли расстаются…

Все потому, что много тех, с кем можно лечь в постель.

Все потому, что мало тех, с кем хочется проснуться.

 

Как много тех, с кем можно лечь в постель…

Как мало тех, с кем хочется проснуться…

И жизнь плетёт нас, словно канитель…

Сдвигая, будто при гадании на блюдце.

 

Мы мечемся: – работа…быт…дела…

Кто хочет слышать- всё же должен слушать…

А на бегу- заметишь лишь тела…

Остановитесь…чтоб увидеть душу.

 

Мы выбираем сердцем – по уму…

Порой боимся на улыбку- улыбнуться,

Но душу открываем лишь тому,

С которым и захочется проснуться..

 

Как много тех, с кем можно говорить.

Как мало тех, с кем трепетно молчание.

Когда надежды тоненькая нить

Меж нами, как простое понимание.

 

Как много тех, с кем можно горевать,

Вопросами подогревать сомнения.

Как мало тех, с кем можно узнавать

Себя, как нашей жизни отражение.

 

Как много тех, с кем лучше бы молчать,

Кому не проболтаться бы в печали.

Как мало тех, кому мы доверять

Могли бы то, что от себя скрывали.

 

С кем силы мы душевные найдем,

Кому душОй и сердцем слепо верим.

Кого мы непременно позовем,

Когда беда откроет наши двери.

 

Как мало их, с кем можно – не мудря.

С кем мы печаль и радость пригубили.

Возможно, только им благодаря

Мы этот мир изменчивый любили.

 

Эдуард Асадов

..

[POURRI 270]

Я могу тебя очень ждать,

Долго-долго и верно-верно,

И ночами могу не спать

Год, и два, и всю жизнь, наверно!

Пусть листочки календаря

Облетят, как листва у сада,

Только знать бы, что все не зря,

Что тебе это вправду надо!

Я могу за тобой идти

По чащобам и перелазам,

По пескам, без дорог почти,

По горам, по любому пути,

Где и черт не бывал ни разу!

Все пройду, никого не коря,

Одолею любые тревоги,

Только знать бы, что все не зря,

Что потом не предашь в дороге.

Я могу для тебя отдать

Все, что есть у меня и будет.

Я могу за тебя принять

Горечь злейших на свете судеб.

Буду счастьем считать, даря

Целый мир тебе ежечасно.

Только знать бы, что все не зря,

Что люблю тебя не напрасно!

 

Асадов Эдуард

Еще до создания темы слушал этот стих - впечитлил

[Шарки 1 136]

СТИХИ О ЧЕСТИ

 

Эдуард Асадов

 

О нет, я никогда не ревновал,

- Ревнуют там, где потерять страшатся.

Я лишь порою бурно восставал,

Никак не соглашаясь унижаться!

 

Ведь имя, что ношу я с детских лет,

Не просто так снискало уваженье,

Оно прошло под заревом ракет

Сквозь тысячи лишений и побед,

Сквозь жизнь и смерть, сквозь раны и сраженья.

 

И на обложках сборников моих

Стоит оно совсем не ради славы.

Чтоб жить и силой оделять других,

В каких трудах и поисках каких

Все эти строки обретали право!

 

И женщина, что именем моим

Достойно пожелала называться,

Клянусь душой, обязана считаться

Со всем, что есть и что стоит за ним!

 

И, принимая всюду уваженье,

Не должно ей ни на год, ни на час

Вступать в контакт с игрою чьих-то глаз,

Рискуя неизбежным униженьем.

 

Честь не дано сто раз приобретать.

Она - одна. И после пораженья

Ее нельзя, как кофту, залатать

Или снести в химчистку в воскресенье!

 

Пусть я доверчив. Не скрываю - да!

Пусть где-то слишком мягок, может статься,

Но вот на честь, шагая сквозь года,

Ни близким, ни далеким никогда

Не разрешу и в малом покушаться!

 

Ведь как порой обидно сознавать,

Что кто-то, ту доверчивость встречая,

И доброту за слабость принимая,

Тебя ж потом стремится оседлать!

 

И потому я тихо говорю,

Всем говорю - и близким, и знакомым:

Я все дарю вам - и тепло дарю,

И доброту, и искренность дарю,

Готов делиться и рублем и домом.

 

Но честь моя упряма, как броня.

И никогда ни явно, ни случайно

Никто не смеет оскорбить меня

Ни тайным жестом и ни делом тайным,

 

Не оттого, что это имя свято,

А потому, и только потому,

Что кровь поэта и стихи солдата,

Короче: честь поэта и солдата

Принадлежит народу одному!

[Немо 6]

Концерт. На знаменитую артистку,

Что шла со сцены в славе и цветах,

Смотрела робко девушка-хористка

С безмолвным восхищением в глазах.

 

Актриса ей казалась неземною

С ее походкой, голосом, лицом.

Не человеком - высшим божеством,

На землю к людям посланным судьбою.

 

Шло "божество" вдоль узких коридоров,

Меж тихих костюмеров и гримеров,

И шлейф оваций гулкий, как прибой,

Незримо волочило за собой.

 

И девушка вздохнула:- В самом деле,

Какое счастье так блистать и петь!

Прожить вот так хотя бы две недели,

И, кажется, не жаль и умереть!

 

А "божество" в тот вешний поздний вечер

В большой квартире с бронзой и коврами

Сидело у трюмо, сутуля плечи

И глядя вдаль усталыми глазами.

 

Отшпилив, косу в ящик положила,

Сняла румянец ватой не спеша,

Помаду стерла, серьги отцепила

И грустно улыбнулась:- Хороша...

 

Куда девались искорки во взоре?

Поблекший рот и ниточки седин...

И это все, как строчки в приговоре,

Подчеркнуто бороздками морщин...

 

Да, ей даны восторги, крики "бис",

Цветы, статьи "Любимая артистка!",

Но вспомнилась вдруг девушка-хористка,

Что встретилась ей в сумраке кулис.

 

Вся тоненькая, стройная такая,

Две ямки на пылающих щеках,

Два пламени в восторженных глазах

И, как весенний ветер, молодая...

 

Наивная, о, как она смотрела!

Завидуя... Уж это ли секрет?!

В свои семнадцать или двадцать лет

Не зная даже, чем сама владела.

 

Ведь ей дано по лестнице сейчас

Сбежать стрелою в сарафане ярком,

Увидеть свет таких же юных глаз

И вместе мчаться по дорожкам парка...

 

Ведь ей дано открыть мильон чудес,

В бассейн метнуться бронзовой ракетой,

Дано краснеть от первого букета,

Читать стихи с любимым до рассвета,

Смеясь, бежать под ливнем через лес...

 

Она к окну устало подошла,

Прислушалась к журчанию капели.

За то, чтоб так прожить хоть две недели,

Она бы все, не дрогнув, отдала!

[Прокофья Людмиловна 78]

Письмо с фронта

Мама! Тебе эти строки пишу я,

Тебе посылаю сыновний привет,

Тебя вспоминаю, такую родную,

Такую хорошую - слов даже нет!

 

Читаешь письмо ты, а видишь мальчишку,

Немного лентяя и вечно не в срок

Бегущего утром с портфелем под мышкой,

Свистя беззаботно, на первый урок.

 

Грустила ты, если мне физик, бывало,

Суровою двойкой дневник "украшал",

Гордилась, когда я под сводами зала

Стихи свои с жаром ребятам читал.

 

Мы были беспечными, глупыми были,

Мы все, что имели, не очень ценили,

А поняли, может, лишь тут, на войне:

Приятели, книжки, московские споры -

Все - сказка, все в дымке, как снежные горы...

Пусть так, возвратимся - оценим вдвойне!

 

Сейчас передышка. Сойдясь у опушки,

Застыли орудья, как стадо слонов,

И где-то по-мирному в гуще лесов,

Как в детстве, мне слышится голос кукушки...

 

За жизнь, за тебя, за родные края

Иду я навстречу свинцовому ветру.

И пусть между нами сейчас километры -

Ты здесь, ты со мною, родная моя!

 

В холодной ночи, под неласковым небом,

Склонившись, мне тихую песню поешь

И вместе со мною к далеким победам

Солдатской дорогой незримо идешь.

 

И чем бы в пути мне война ни грозила,

Ты знай, я не сдамся, покуда дышу!

Я знаю, что ты меня благословила,

И утром, не дрогнув, я в бой ухожу!

 

[Прокофья Людмиловна 78]

Отцы и дети

Сегодня я слово хочу сказать

Всем тем, кому золотых семнадцать,

Кому окрыленных, веселых двадцать,

Кому удивительных двадцать пять.

 

По-моему, это пустой разговор,

Когда утверждают, что есть на свете

Какой-то нелепый, извечный спор,

В котором воюют отцы и дети.

 

Пускай болтуны что хотят твердят,

У нас же не две, а одна дорога.

И я бы хотел вам, как старший брат,

О ваших отцах рассказать немного.

 

Когда веселитесь вы или даже

Танцуете так, что дрожит звезда,

Вам кто-то порой с осужденьем скажет:

- А мы не такими были тогда!

 

Вы строгою меркою их не мерьте.

Пускай. Ворчуны же всегда правы!

Вы только, пожалуйста, им не верьте.

Мы были такими же, как и вы.

 

Мы тоже считались порой пижонами

И были горласты в своей правоте,

А если не очень-то были модными,

То просто возможности были не те.

 

Когда ж танцевали мы или бузили

Да так, что срывалась с небес звезда,

Мы тоже слышали иногда:

- Нет, мы не такими когда-то были!

 

Мы бурно дружили, мы жарко мечтали.

И все же порою - чего скрывать!-

Мы в парты девчонкам мышей совали,

Дурили. Скелетам усы рисовали,

И нам, как и вам, в дневниках писали:

"Пусть явится в срочном порядке мать!"

 

И все-таки в главном, большом, серьезном

Мы шли не колеблясь, мы прямо шли.

И в лихолетьи свинцово-грозном,

Мы на экзамене самом сложном

Не провалились. Не подвели.

 

Поверьте, это совсем не просто

Жить так, чтоб гордилась тобой страна,

Когда тебе вовсе еще не по росту

Шинель, оружие и война.

 

Но шли ребята, назло ветрам,

И умирали, не встретив зрелость,

По рощам, балкам и по лесам,

А было им столько же, сколько вам,

И жить им, конечно, до слез хотелось.

 

За вас, за мечты, за весну ваших снов,

Погибли ровесники ваши - солдаты:

Мальчишки, не брившие даже усов,

И не слыхавшие нежных слов,

Еще не целованные девчата.

 

Я знаю их, встретивших смерть в бою.

Я вправе рассказывать вам об этом,

Ведь сам я, лишь выживший чудом, стою

Меж их темнотою и вашим светом.

 

Но те, что погибли, и те, что пришли,

Хотели, надеялись и мечтали,

Чтоб вы, их наследники, в светлой дали

Большое и звонкое счастье земли

Надежно и прочно потом держали.

 

Но быть хорошими, значит ли жить

Стерильными ангелочками?

Ни станцевать, ни спеть, ни сострить,

Ни выпить пива, ни закурить,

Короче: крахмально белея, быть

Платочками-уголочками?!

 

Кому это нужно и для чего?

Не бойтесь шуметь нисколько.

Резкими будете - ничего!

И даже дерзкими - ничего!

Вот бойтесь цинизма только.

 

И суть не в новейшем покрое брюк,

Не в платьях, порой кричащих,

А в правде, а в честном пожатье рук

И в ваших делах настоящих.

 

Конечно, не дай только бог, ребята,

Но знаю я, если хлестнет гроза,

Вы твердо посмотрите ей в глаза

Так же, как мы смотрели когда-то.

 

И вы хулителям всех мастей

Не верьте. Нет никакой на свете

Нелепой проблемы "отцов и детей",

Есть близкие люди: отцы и дети!

 

Идите ж навстречу ветрам событий,

И пусть вам всю жизнь поют соловьи.

Красивой мечты вам, друзья мои!

Счастливых дорог и больших открытий!

[Паха Анархист 641]

Дорожите счастьем, дорожите!

Замечайте, радуйтесь, берите

Радуги, рассветы, звезды глаз -

Это все для вас, для вас, для вас.

 

Услыхали трепетное слово -

Радуйтесь. Не требуйте второго.

Не гоните время. Ни к чему.

Радуйтесь вот этому, ему!

 

Сколько песне суждено продлиться?

Все ли в мире может повториться?

Лист в ручье, снегирь, над кручей вяз...

Разве будет это тыщу раз!

 

На бульваре освещают вечер

Тополей пылающие свечи.

Радуйтесь, не портите ничем

Ни надежды, ни любви, ни встречи!

 

Лупит гром из поднебесной пушки.

Дождик, дождь! На лужицах веснушки!

Крутит, пляшет, бьет по мостовой

Крупный дождь, в орех величиной!

 

Если это чудо пропустить,

Как тогда уж и на свете жить?!

Все, что мимо сердца пролетело,

Ни за что потом не возвратить!

 

Хворь и ссоры временно отставьте,

Вы их все для старости оставьте

Постарайтесь, чтобы хоть сейчас

Эта "прелесть" миновала вас.

 

Пусть бормочут скептики до смерти.

Вы им, желчным скептикам, не верьте -

Радости ни дома, ни в пути

Злым глазам, хоть лопнуть, - не найти!

 

А для очень, очень добрых глаз

Нет ни склок, ни зависти, ни муки.

Радость к вам сама протянет руки,

Если сердце светлое у вас.

 

Красоту увидеть в некрасивом,

Разглядеть в ручьях разливы рек!

Кто умеет в буднях быть счастливым,

Тот и впрямь счастливый человек!

 

И поют дороги и мосты,

Краски леса и ветра событий,

Звезды, птицы, реки и цветы:

Дорожите счастьем, дорожите!