Всемирный день журавля.

[Huseyn Qurbanov 0]

 

Всемирный день журавля.

13 сентября — когда небо вспоминает свой первый алфавит

Есть день, когда небо вспоминает свой первый алфавит.

Не школьный.
Не тот, которым пишут слова.

Тот, которым писали ещё до букв —
когда воздух был чистым листом,
а клин журавлей становился живым иероглифом.

Прочесть его может лишь тот,
кто сам когда-нибудь улетал:
из дома,
из детства,
из прежнего себя.

Мне кажется порою, что солдаты,
с кровавых не пришедшие полей,
не в землю нашу полегли когда-то,
а превратились в белых журавлей...

Журавль — это вопрос, заданный небу.

Его длинная шея — строка, уходящая вверх:
не ждущая ответа,
но не перестающая спрашивать.

Слышишь курлыканье?

Это не просто звук.

Это голос на той частоте,
где говорят те,
кого мы ещё не потеряли,
но уже учимся помнить.

Они до сей поры с времён тех дальних
летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
мы замолкаем, глядя в небеса?

В Японии верят:

если сложить тысячу бумажных журавликов,

желание будет услышано небом.

Садако Сасаки не успела.
Она сложила шестьсот сорок четыре.

Остальных сложили за неё те,
кто не хотел,
чтобы надежда осталась незавершённой.

С тех пор бумажный журавлик — не только желание.
Это обещание:
не дать хрупкому исчезнуть бесследно.

Летит, летит по небу клин усталый,
летит в тумане на исходе дня,
и в том строю есть промежуток малый —
быть может, это место — для меня...

Клин — не просто строй.
Это договор о доверии.

Первый принимает ветер на грудь.
Остальные держат его ритм.

Но ветер — ничей.
Каждый знает:
однажды первым станет он.

Так устроена память.
Она не отменяет усталость.
Она не даёт уставшему лететь одному.

— Ты вернёшься?
— Постараюсь.
— А если не сможешь?
— Тогда смотри в небо.
Я буду там — в промежутке строя.

Сегодня кто-то поднимет голову в поле.
Кто-то замрёт у окна с чашкой.
Кто-то в городе впервые за долгое время
услышит над головой то,
чего прежде не замечал.

Журавль не обещает вернуться.
Он обещает — не исчезнуть.

Это не одно и то же.

Вернуться — значит снова войти в дверь.
Не исчезнуть — значит остаться
в голосе,
в памяти,
в незаполненном промежутке строя,
который берегут,
потому что помнят, для кого он оставлен.

Настанет день, и с журавлиной стаей
я поплыву в такой же сизой мгле,
из-под небес по-птичьи окликая
всех вас, кого оставил на земле.

— Слышишь? Летят.
— Куда?
— Домой. Всегда домой.

И если сегодня услышишь курлыканье —
не называй его просто птицей.

Это короткое письмо неба:

Я здесь.
Ты — тоже.
Мы ещё летим.

Одно крыло — моё.
Другое — твоё.
Держи.

13 сентября. Всемирный день журавля.
Alın Ak / КаДже МеГ

13 сентября — когда небо вспоминает свой первый алфавит

Есть день, когда небо вспоминает свой первый алфавит.

Не школьный.
Не тот, которым пишут слова.

Тот, которым писали ещё до букв —
когда воздух был чистым листом,
а клин журавлей становился живым иероглифом.

Прочесть его может лишь тот,
кто сам когда-нибудь улетал:
из дома,
из детства,
из прежнего себя.

Мне кажется порою, что солдаты,
с кровавых не пришедшие полей,
не в землю нашу полегли когда-то,
а превратились в белых журавлей...

Журавль — это вопрос, заданный небу.

Его длинная шея — строка, уходящая вверх:
не ждущая ответа,
но не перестающая спрашивать.

Слышишь курлыканье?

Это не просто звук.

Это голос на той частоте,
где говорят те,
кого мы ещё не потеряли,
но уже учимся помнить.

Они до сей поры с времён тех дальних
летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
мы замолкаем, глядя в небеса?

В Японии верят:

если сложить тысячу бумажных журавликов,

желание будет услышано небом.

Садако Сасаки не успела.
Она сложила шестьсот сорок четыре.

Остальных сложили за неё те,
кто не хотел,
чтобы надежда осталась незавершённой.

С тех пор бумажный журавлик — не только желание.
Это обещание:
не дать хрупкому исчезнуть бесследно.

Летит, летит по небу клин усталый,
летит в тумане на исходе дня,
и в том строю есть промежуток малый —
быть может, это место — для меня...

Клин — не просто строй.
Это договор о доверии.

Первый принимает ветер на грудь.
Остальные держат его ритм.

Но ветер — ничей.
Каждый знает:
однажды первым станет он.

Так устроена память.
Она не отменяет усталость.
Она не даёт уставшему лететь одному.

— Ты вернёшься?
— Постараюсь.
— А если не сможешь?
— Тогда смотри в небо.
Я буду там — в промежутке строя.

Сегодня кто-то поднимет голову в поле.
Кто-то замрёт у окна с чашкой.
Кто-то в городе впервые за долгое время
услышит над головой то,
чего прежде не замечал.

Журавль не обещает вернуться.
Он обещает — не исчезнуть.

Это не одно и то же.

Вернуться — значит снова войти в дверь.
Не исчезнуть — значит остаться
в голосе,
в памяти,
в незаполненном промежутке строя,
который берегут,
потому что помнят, для кого он оставлен.

Настанет день, и с журавлиной стаей
я поплыву в такой же сизой мгле,
из-под небес по-птичьи окликая
всех вас, кого оставил на земле.

— Слышишь? Летят.
— Куда?
— Домой. Всегда домой.

И если сегодня услышишь курлыканье —
не называй его просто птицей.

Это короткое письмо неба:

Я здесь.
Ты — тоже.
Мы ещё летим.

Одно крыло — моё.
Другое — твоё.
Держи.

13 сентября. Всемирный день журавля.
Alın Ak / КаДже МеГ

[Huseyn Qurbanov 0]

ВЕЧНЫЙ ШЕЛЕСТ САДАКО
Памяти Садако Сасаки

Слышишь этот звук?

Это не ветер.

Это тысяча листов бумаги
перебирает воздух,
пытаясь сложиться в крылья.

Хиросима. Утро.
Девочка складывает журавлика.

Бумага шуршит
как дождь по шиферу,
как дыхание после бега,
как последний выдох
перед словами "Я ещё не закончила".

Ш-ш-ш-ш -
это не просто шорох.
Это её пальцы учат бумагу
становиться птицей.

Каждый сгиб - молитва.
Каждый угол - "пожалуйста".
Каждый журавлик -
крик, завёрнутый в тишину.

Садако складывает сосредоточенно,
будто пишет сказку
на языке, которого ещё нет.

Шелест.
Шелест.
Шелест.

Шестьсот сорок четвёртый пахнет больницей.
Шестьсот сорок пятый - капли капельницы
стучат в такт сгибам.
Шестьсот сорок шестой - мама плачет за дверью.

Но Садако
слышит только бумагу.
Потому что бумага
никогда не скажет ей:
"Ты не успеешь".

Ш-ш-ш-ш -
журавли вылетают из её рук
один за другим.
Они летят в той памяти,
где время течёт иначе.

Тысяча -
это не число.
Это сердцебиение,
продолжающееся
даже когда сердце
уже остановилось.

Садако умерла,
не досчитав до тысячи.
Но журавли
досчитали за неё.

Они летят до сих пор.
Их крылья шелестят над миром -
каждое 6 августа,
каждую секунду,
когда ребёнок
складывает бумагу
и загадывает желание.

Шум бумаги
громче бомбы.
Потому что бомба
разрушает один раз.
А бумага
шелестит вечно.

И если сегодня ты услышишь
над своей головой
непонятный шорох -
не ищи глазами птицу.

Это Садако
заканчивает своего шестьсот сорок седьмого
и улыбается.

Ей просто нужно
доделать.

Ш-ш-ш-ш...

Alın Ak / КаДже МеГ