Состояние души в стихах на сей момент...

[Шарки 1 136]

Неужто этим дням, широким и высоким,

Нужны моих стихов беспомощные строки –

Миражные труды невидимых подёнок?

Спасение моё – живая плоть, ребёнок.

Дитя моё – моих сумятиц оправданье.

Осмысленно ночей и дней чередованье;

Прозрачны суть и цель деяния и шага

С тех пор, как жизнь моя – труды тебе на благо.

Благодарю тебя. Дозволил мне, мятежной

Быть матерью твоей, докучливой и нежной.

 

Лариса Миллер

[Эм_ 789]

Простая история.

 

Хвалю тебя, говорит, родная, за быстрый ум и веселый нрав.

За то, что ни разу не помянула, где был неправ.

За то, что все люди груз, а ты антиграв.

Что Бог живет в тебе, и пускай пребывает здрав.

 

Хвалю, говорит, что не прибегаешь к бабьему шантажу,

За то, что поддержишь все, что ни предложу,

Что вся словно по заказу, по чертежу,

И даже сейчас не ревешь белугой, что ухожу.

 

К такой, знаешь, тете, всё лохмы белые по плечам.

К ее, стало быть, пельменям да куличам.

Ворчит, ага, придирается к мелочам,

Ну хоть не кропает стишки дурацкие по ночам.

 

Я, говорит, устал до тебя расти из последних жил.

Ты чемодан с деньгами – и страшно рад, и не заслужил.

Вроде твое, а все хочешь зарыть, закутать, запрятать в мох.

Такое бывает счастье, что знай ищи, где же тут подвох.

 

А то ведь ушла бы первой, а я б не выдержал, если так.

Уж лучше ты будешь светлый образ, а я мудак.

Таких же ведь нету, твой механизм мне непостижим.

А пока, говорит, еще по одной покурим

И так тихонечко полежим.

[Linda 187]

Ты спрашиваешь, кто ты для меня,

Я не могу ответить односложно.

Ты – искорка для моего огня,

Который потушить довольно сложно.

 

Ты – солнца луч, пробравшийся в окно,

Упавший тихо на мои ресницы.

В моём бокале – терпкое вино,

Мой сон, что мне так часто снится.

 

Ты – радости улыбка на губах,

Печальная, случайная слезинка.

Ты – бешеные чёртики в глазах,

Из чащи леса узкая тропинка.

 

Ты – тонкая струна моей души,

Глоток воды, спасающий от жажды,

Лампадки огонёк в ночной тиши,

Наркотик, что убьёт меня однажды…

 

Ты – первый стук дождя в моё окно,

И ветерок, ласкающий мне плечи.

Ты – тот, кем я больна уже давно.

И ты - лекарство, что меня излечит!!

(Инет)

[Шарки 1 136]

Марина Цветаева.

 

Кошки

 

Они приходят к нам, когда

У нас в глазах не видно боли.

Но боль пришла - их нету боле:

В кошачьем сердце нет стыда!

Смешно, не правда ли, поэт,

Их обучать домашней роли.

Они бегут от рабской доли.

В кошачьем сердце рабства нет!

Как ни мани, как ни зови,

Как ни балуй в уютной холе,

Единый миг - они на воле:

В кошачьем сердце нет любви!

[Linda 187]

Любовь - она бывает разной.

Бывает отблеском на льду.

Бывает болью неотвязной,

Бывает яблоней в цвету.

Бывает вихрем и полетом.

Бывает цепью и тюрьмой...

Мы ей покоем, и работой,

И жизнью жертвуем самой!

Но есть еще любовь такая,

Что незаметно подойдет

И, поднимая, помогая,

Тебя сквозь годы поведет

И будет до последних дней

Душой и совестью твоей.

 

Ольга Высотская

[Паха Анархист 641]

Я вышел ростом и лицом —

Спасибо матери с отцом;

С людьми в ладу — не понукал, не помыкал;

Спины не гнул —

прямым ходил,

И в ус не дул,

и жил как жил,

И голове своей руками помогал...

 

Бродяжил и пришёл домой

Уже с годами за спиной,

Висят года на мне — ни бросить, ни продать.

Но на начальника попал,

Который бойко вербовал,

И за Урал машины стал перегонять.

 

Дорога, а в дороге — МАЗ,

Который по уши увяз,

В кабине — тьма, напарник третий час молчит,

Хоть бы кричал, аж зло берёт:

Назад пятьсот,

пятьсот вперёд,

А он зубами "Танец с саблями" стучит!

 

Мы оба знали про маршрут,

Что этот МАЗ на стройках ждут.

А наше дело — сел, поехал. Ночь, полночь...

Ну надо ж так! Под Новый год!

Назад пятьсот,

пятьсот вперёд!

Сигналим зря — пурга, и некому помочь!

 

"Глуши мотор, — он говорит, —

Пусть этот МАЗ огнём горит!"

Мол видишь сам — тут больше нечего ловить.

Мол, видишь сам — кругом пятьсот,

И к ночи точно занесёт,

Так заровняет, что не надо хоронить!

 

Я отвечаю: "Не канючь!"

А он — за гаечный за ключ

И волком смотрит (он вообще бывает крут).

А что ему — кругом пятьсот,

И кто кого переживёт,

Тот и докажет, кто был прав, когда припрут!

 

Он был мне больше чем родня —

Он ел с ладони у меня,

А тут глядит в глаза — и холодно спине.

А что ему — кругом пятьсот,

И кто там после разберёт,

Что он забыл, кто я ему и кто он мне!

 

И он ушёл куда-то вбок.

Я отпустил, а сам прилёг,

Мне снился сон про наш "весёлый" наворот.

Что будто вновь — кругом пятьсот,

Ищу я выход из ворот,

Но нет его, есть только вход,

и то не тот.

 

...Конец простой: пришел тягач,

И там был трос, и там был врач,

И МАЗ попал, куда положено ему.

И он пришёл — трясётся весь...

А там — опять далёкий рейс,

Я зла не помню — я опять его возьму!

[Паха Анархист 641]

А люди всё роптали и роптали,

А люди справедливости хотят:

"Мы в очереди первыми стояли,

А те, кто сзади нас, уже едят!"

 

Им объяснили, чтобы не ругаться:

"Мы просим вас, уйдите, дорогие!

Те, кто едят, — ведь это иностранцы,

А вы, прошу прощенья, кто такие?"

 

А люди всё кричали и кричали,

А люди справедливости хотят:

"Ну как же так?! Мы в очереди первыми стояли,

А те, кто сзади нас, уже едят!"

 

Но снова объяснил администратор:

"Я вас прошу, уйдите, дорогие!

Те, кто едят, — ведь это ж делегаты,

А вы, прошу прощенья, кто такие?"

 

А люди всё кричали и кричали —

Наверно, справедливости хотят:

"Ну как же так?! Ведь мы ещё...

Ну как же так?! Ну ещё...

Ведь мы в очереди первыми стояли,

А те, кто сзади нас, уже едят!"

[Linda 187]

Я соскучилась, любимый,

И не знаю, скоро ли

Пролетят дорогой длинной

Эти расстоянья дни.

© http://pozdravok.ru/pozdravleniya/lyubov/skuchayu/lyubimomu/2.htm

[Andrey 1 012]

Ты мне нужна совсем чуть-чуть:

Всего лишь очень - очень сильно,

Чтобы в глазах твоих тонуть -

Ведь дна у них совсем не видно.

 

Ты мне нужна совсем чуть-чуть:

Но каждый день и очень часто,

Чтоб позабыла ты про грусть -

Ты для неё слишком прекрасна.

 

Ты мне нужна совсем чуть-чуть:

Всего лишь каждое мгновенье...

Мне без тебя и не вздохнуть,

С тобой - не страшно и забвенье.

 

Ты мне нужна совсем чуть-чуть:

Но чтобы раз - и навсегда.

Смогу и горы я свернуть,

Коль будет нужно, для тебя.

(с)

[Паха Анархист 641]

Шут был вор: он воровал минуты —

Грустные минуты тут и там.

Грим, парик, другие атрибуты

Этот шут дарил другим шутам.

 

В светлом цирке между номерами,

Незаметно, тихо, налегке

Появлялся клоун между нами

Иногда в дурацком колпаке.

 

Зритель наш шутами избалован —

Жаждет смеха он, тряхнув мошной,

И кричит: "Да разве это клоун?!

Если клоун — должен быть смешной!"

 

Вот и мы... Пока мы вслух ворчали:

"Вышел на арену — так смеши!" —

Он у нас тем временем печали

Вынимал тихонько из души.

 

Мы опять в сомненье — век двадцатый:

Цирк у нас, конечно, мировой,

Клоун, правда, слишком мрачноватый —

Невеселый клоун, не живой.

 

Ну а он, как будто в воду канув,

Вдруг при свете, нагло, в две руки

Крал тоску из внутренних карманов

Наших душ, одетых в пиджаки.

 

Мы потом смеялись обалдело,

Хлопали, ладони раздробя.

Он смешного ничего не делал —

Горе наше брал он на себя.

 

Только — балагуря, тараторя —

Всё грустнее становился мим,

Потому что груз чужого горя

По привычке он считал своим.

 

Тяжелы печали, ощутимы —

Шут сгибался в световом кольце,

Делались всё горше пантомимы,

И — морщины глубже на лице.

 

Но тревоги наши и невзгоды

Он горстями выгребал из нас,

Будто многим обезболил роды,

А себе — защиты не припас.

 

Мы теперь без боли хохотали,

Весело по нашим временам:

"Ах, как нас прекрасно обокрали —

Взяли то, что так мешало нам!"

 

Время! И, разбив себе колени,

Уходил он, думая своё.

Рыжий воцарился на арене,

Да и за пределами её.

 

Злое наше вынес добрый гений

За кулисы — вот нам и смешно.

Вдруг — весь рой украденных мгновений

В нём сосредоточился в одно.

 

В сотнях тысяч ламп погасли свечи.

Барабана дробь — и тишина...

Слишком много он взвалил на плечи

Нашего — и сломана спина.

 

Зрители — и люди между ними —

Думали: вот пьяница упал...

Шут в своей последней пантомиме

Заигрался — и переиграл.

 

Он застыл — не где-то, не за морем —

Возле нас, как бы прилёг, устав,—

Первый клоун захлебнулся горем,

Просто сил своих не рассчитав.

 

Я шагал вперёд неукротимо,

Но успев склониться перед ним.

Этот трюк уже не пантомима:

Смерть была — царица пантомим!

 

Этот вор, с коленей срезав путы,

По ночам не угонял коней.

Умер шут. Он воровал минуты —

Грустные минуты у людей.

 

Многие из нас бахвальства ради

Не давались: проживём и так!

Шут тогда подкрадывался сзади

Тихо и бесшумно — на руках...

 

Сгинул, канул он — как ветер сдунул!

Или это шутка чудака?..

Только я колпак ему — придумал,

Этот клоун был без колпака.

[Паха Анархист 641]

..вновь новождение как призрачный сон

все происходит в хрустальном дворце

тончайшие струны и заливистый звон

и твои губы у меня на конце...

[Паха Анархист 641]

Автор:

 

Джавид Касимов

Жестокий век,жестокие сердца.

И черствость гложет души до конца.

Как черный ворон,зависть нас клюет,

и ненависть от радости поет,

что войнам человечьим нет конца.

Жестокий век,жестокие сердца.

Мы говорим,что и на Солнце пятна,

что не безгрешен наш безумный мир.

Но черт возьми,как было бы приятно,

чтоб пятна те затмил роскошный пир

огня и света,доброты и счастья.

Чтоб люди улыбнулись наконец,

чтоб заключили мир в свои обьятья,

и водрузили радости венец.

Чтобы потомки наши лучше были,

чтоб в прошлое глядя,не морщили лица.

Чтобы навек слова они забыли-

жестокий век,жестокие сердца.

[Ярослав-Волхв 457]

Алексей Константинович Толстой

 

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты,

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

 

Лишь очи печально глядели,

А голос так дивно звучал,

Как звон отдаленной свирели,

Как моря играющий вал.

 

Мне стан твой понравился тонкий

И весь твой задумчивый вид,

А смех твой, и грустный и звонкий,

С тех пор в моем сердце звучит.

 

В часы одинокие ночи

Люблю я, усталый, прилечь —

Я вижу печальные очи,

Я слышу веселую речь;

 

И грустно я так засыпаю,

И в грезах неведомых сплю...

Люблю ли тебя — я не знаю,

Но кажется мне, что люблю!

 

1851

[Ольга К 72]

Поговорили

 

Отменно надменен, картинно хорош,

Его на мякине не вдруг проведешь,

Когда он молчит, в его мыслях страна!

А грудь рождена чтоб носить ордена.

 

Он сводки читает, глобален и чист.

Пока он молчит - идеально речист,

Глобальных проблем глубиною покрыт,

И слушает внятно, и внятно молчит.

 

Но вот он! Услужливой славы момент!

Вопросы задал балагур-оппонент.

Сейчас будет жарко! Ответом блеснет,

И кривится в легкой ухмылочке рот.

 

Сейчас! Вот сейчас! Аргументов поток!

Сценической паузы шорох истек.

И фраза взлетает из уст исполина:

"Да хрен его знает..." И занавес. Блин...

 

 

 

 

Алексей Кислицын

[Ольга К 72]

Букетики рясних фіалок у траві… Букетики рясних фіалок у траві

Синіють, мов ввібрали колір неба...

І заливаються від щастя солов'ї...

Відкрилась у весни своя потреба:

 

Щоб пробудити людство і пташинний спів,

Від сплячки землю в барвах розбудити,

Щоб сад життєвий радо сонцю гомонів,

Щоби хотілось жити і любити...

 

Вдихати пахощі уквітчаних садів,

І свіжо-ніжну зелень споглядати,

В безкрайньому безмежжі сотових полів,

На повні груди: мріяти, кохати!

 

ID: 421322

Рубрика: Вірші, Пейзажна лірика

дата надходження: 27.04.2013 21:40:32

 

автор: Lana P.

[Паха Анархист 641]

Мы с тобой никогда не сидели в кафе,

Не встречали друг друга на грязных перронах.

Вот сижу у компьютера, пью «Nescafe».

Для тебя я всего лишь поток электронов,

Пролетевших по нервам всемирной сети.

Ты сейчас — фотографии свет на дисплее.

Если сможешь, пойми и прими и прости.

Пока так. По-другому прийти я не смею.

Нам сейчас хорошо. Мы друг друга нашли.

Жизнь вокруг — шелуха. Про нее мы забыли.

Только мы. Чувства почтой нам в душу пришли.

То, что было — не в счет. Мы еще и не жили.

Обнаженные чувства на кончиках пальцев,

Чистый горный хрусталь перезвоном письма.

Может быть, нам не стоит в реале встречаться…

Я не знаю. Возможно, захочешь сама…

Напиши — я приду. Хоть в грозу и ненастье.

Будет нам и перрон, и кафе и цветы…

Нам бы лишь не спугнуть ощущение счастья.

Виртуального счастья, что даришь мне ты…

[Linda 187]

Тебя люблю душа моя!

Лариса Ковпинец

Возьми любовь мою любимый,

В багаж души своей закрой

Я так люблю тебя, мой милый

Мой забери с собой покой...

 

Не прекословлю и немею

В твоих руках затихла я

Тобой живу, тобой хмелею

Тебя люблю душа моя!

 

Возьми тепло мое от сердца

Мой поцелуй как сладкий мед,

Чтоб не осталось больше места

Моя любовь к губам прильнет...

 

Бери.., бери мою всю нежность

Остатки сердца и души

Любовь моя как неизбежность,

И возвращать их не спеши...

[Шарки 1 136]

Вербы

 

К. Бальмонт

 

Вербы овеяны

Ветром нагретым,

Нежно взлелеяны

Утренним светом.

Ветви пасхальные,

Нежно-печальные,

Смотрят веселыми,

Шепчутся с пчелами.

Кладбище мирное

Млеет цветами,

Пение клирное

Льется волнами.

Светло-печальные

Песни пасхальные,

Сердцем взлелеяны,

Вечным овеяны.

[Linda 187]

Радостно, что ты на свете есть

И каждую минуту,

Я тобой живу, тобой дышу

И во сне, и наяву.

*по мотивам песни*

[Шарки 1 136]

У меня были женские, теплые руки,

Теперь они стали холодные.

Были разные встречи и боли разлуки,

И сердце заклинало несвободное.

Но давно отгорели мои заклинания.

Все, что бывает,— мне жизнью даровано,

Я ни на кого не смотрю с ожиданием,

Не говорю никому речей взволнованных.

Но мне кажется, что жить так дольше не стоит,

И боль во мне неизлечимая,—

Ко мне не подойдет, меня не укроет,

Самое святое, любимое.

 

Герцык Аделаида

[Ольга К 72]

Ты женщина! Ты мягкая, как воск.

 

Ольга Андрус

 

* * *

Ты – женщина! Ты мягкая, как воск.

Ты можешь принимать любую форму –

Быть кроткой, колкой, преданной и вздорной,

И стать ответом на любой вопрос.

 

Ты – женщина! Ты хрупкое стекло.

Ты - чаша! (Не Грааля, но святая).

Которую так часто разбивают,

Которую так склеить тяжело.

 

Ты – женщина! Ты твердая, как сталь.

Отточенная, острая и злая.

Клинок, который сердце нам пронзает,

И оставляет шрамы и печаль.

 

Ты – женщина! Ты все и ничего.

Ты плоть в ладонях и полночный морок.

Помилованьем или приговором

Ты можешь быть… и почвой и травой.

 

Ты – женщина! Ты солнце и гроза.

Ты бесконечна, сколь и многолика.

Ты путь и цель. Макбет и Эвридика.

Ты высь и бездна, ад и небеса.

 

Ты – женщина! Ты танец на краю.

И я в твоих глазах так ясно вижу

Все то, за что тебя я ненавижу,

Все то, за что без памяти люблю.

[Шарки 1 136]

ЖРИЦЫ ДРЕВНИХ ЗНАНИЙ

 

Нам не увидеть райских кущ,

Суровы к нам святые лики.

Зажег в нас душу первый луч

В рассветном крике.

 

Нет, мы не воспеваем зло,

Но испокон молва нас судит.

Мы знаем, что уже прошло,

И то, что будет.

 

Что можем людям мы сказать:

Что в нас века не умирают?

Они не могут нас понять

И проклинают.

 

Горя удушливым огнем,

Сквозь смерть спокойно улыбнемся.

Вы победите - мы уйдем,

Но вновь вернемся.

 

(автор Катенок)

[Ярослав-Волхв 457]

Велимир Хлебников

 

Слоны бились бивнями так,

Что казались белым камнем

Под рукой художника.

Олени заплетались рогами так,

Что казалось, их соединял старинный брак

С взаимными увлечениями и взаимной неверностью.

Реки вливались в море так,

Что казалось: рука одного душит шею другого.

[Ольга К 72]

Обнаженное сердце

 

Андрус Ольга

 

 

 

 

Золотистые блики последних лучей,

Гребень темной горы, как корона, в огне,

Берег тихо пустынен. Спешащий ручей -

Тонкой струйкой по гальке к лиловой воде.

 

Ай-Тодорский маяк - слева наискосок,

Серебристый корабль, огибающий мыс,

Изумрудные волны. И море у ног.

Обнаженное сердце, летящее ввысь.

[Ярослав-Волхв 457]

Баратынский Евгений

 

КОГДА ИСЧЕЗНЕТ ОМРАЧЕНЬЕ...

 

Когда исчезнет омраченье

Души болезненной моей?

Когда увижу разрешенье

Меня опутавших сетей?

Когда сей демон, наводящий

На ум мой сон, его мертвящий,

Отыдет, чадный, от меня

И я увижу луч блестящий

Всеозаряющего дня?

 

Освобожусь воображеньем,

И крылья духа подыму,

И пробужденным вдохновеньем

Природу снова обниму?

Вотще ль мольбы? Нанрасны ль пени?

Увижу ль снова ваши сени,

Сады поэзии святой?

Увижу ль вас, ее светила?

Вотще! я чувствую: могила

Меня живого приняла

И, легкий дар мой удушан,

На грудь мне дума роковая

Гробовой насыпью легла.

 

1835