Стихи..любимые..ей/ему..

[Паха Анархист 641]

понравилось и спёр)

 

Она проснулась, потянулась,

И голой подошла к окну.

Полсотни мужиков свихнулось,

Полсотни - вытерли слюну.

Камаз Черроки въехал в дверцу,

Свинтился в штопор вертолёт,

Схватился в скверике за сердце

Седой, почтенных лет народ.

Случилось в озере цунами,

Вулкан изверг поток страстей,

Стояли с вздутыми штанами

У дома дядьки всех мастей.

Сошёл с орбиты спутник малый,

На дубе вспучилась кора…

Она зевнула, и сказала:

- Вот с...! Всё, как и вчера...

[Осень 184]

А что нам, людям, для счастья нужно?

Уютный домик, свое местечко,

Чтоб пахло вкусно, чтоб жили дружно

Две половинки, два человечка...

 

Чтоб чай с вареньем в любимой кружке,

Горшки с цветами, диван, два кресла,

И чтоб на кухне часы с кукушкой,

И пусть кукуют... так интересней...

 

Чтоб телевизор с большим экраном,

И на диване, укрывшись пледом,

И чтобы завтра - не очень рано -

Поспать спокойно... пусть до обеда...

 

Чтоб полка книжек, коробка дисков,

Все то, что греет, напоминает...

Сидеть тихонько, так близко-близко,

Такое счастье... А там, кто знает?

 

Марина Бойкова

[Шарки 1 136]

У МОРЯ

 

Николай Тихонов

 

Ненастный день. Как лезвия

Небезопасных бритв,

Срезает отмели, звеня,

Разгневанный прилив.

 

Сырые серые пески

Морщинами косят,—

Багровой тушей толстяки

Над морем в ряд висят.

 

И каждый крутит колесо,

И на стальных цепях

Корзина черная, как сом,

Ползет к воде, скрипя.

 

И неумелою рукой

В волну погружена,

Под свист колес, наверх с тоской

Является она.

 

И в ней мелькают два угря...

В их жалком серебре

Весь день, прожитый снова зря,

Блеснул и отгорел.

 

И завтра снова, как сейчас,

Придут толпой висеть,

Владыки, мне не жалко вас,

Мне жалко вашу сеть.

 

И я, печальный, как прибой,

Вхожу на праздник ваш,

И море путаю с судьбой,

И слышу черный марш.

 

Пусть то играют в казино,

Пусть то набобы в ряд,

В шелка, в душистое сукно

Одетые, скользят.

 

Пусть то играют на молу,

Пусть то набобы в ряд

Рабынь на водяном балу

Твоих боготворят.

 

Шершавый душит смех меня,

На узкой полосе,

У волн холодного огня

Вы здесь столпились все.

 

Чтоб праздник свой изображать...

 

Но дальше некуда бежать...

За вами — материк,

Где страшной глубине рожать

Последней боли крик.

 

Владыкам некуда бежать,

И силы двух глубин

Их каждый миг готовы сжать

И кончить в миг один.

[Шарки 1 136]

В Одессе мёртвому не спится,

коль он поэт и ловелас,

и с очевидностью Капицы

невероятное ждёт вас.

 

Подобных див не сыщешь нынче,

названий редких перезвон:

бульвар Французский, Сахалинчик,

Большой Фонтан и Ланжерон.

 

Да много пафоса ли нужно?

Что может быть ещё глупей,

чем Дюк, легко и равнодушно

парящий в брызгах голубей,

 

cреди мифических аркадий –

полуреальный Ришелье,

в любом собою гордом граде

есть первый парень на селе.

 

Густеет гул кафе-шантанов,

цыганок гонят от столов -

как не скрывайте ваши тайны,

их карты знают без того.

 

Скрипят банты, лоснятся фраки,

сверкает окнами Пассаж,

что из куля горох, зеваки

прут любоваться на пейзаж,

 

когда перо, острее лечо,

блеснёт, как спич в ином лито,

манжет окрасит алый кетчуп,

лить кровь – нездешний моветон.

 

Тут уживаются упрямо

Хохол, татарин и еврей

- костёл?

- тудой…

- к мечети?

- прямо…

- а синаго…?

- А зохен вей!

 

Жаль, что Одессу не видали

Рабиндранат и Навои,

зато Жванецкого сандали

ступали там же, где мои,

 

рекой шампанское здесь лилось,

питая пеною прибой,

давил на клавиши сам Гилельс,

и бил Беланов угловой…

 

…то ль от «Зелёной лампы» света,

то ль от чего ещё в ночи,

рождались новые поэты

(ну не поэты, так врачи)...

 

...испортит дядя строгий вечер

и молвит сухо, без огня,

мол все великие далече –

не знает дядя про меня,

 

певца космического века,

чей ум – струна, а голос – медь,

дерзай, читатель - неумеха,

мой миг - полёт запечатлеть,

 

на фоне волн любая поза –

произведение искусств...

Пылает небо над Привозом

и крабов тает нежный вкус,

 

кефаль бандиткой величают,

бычки пищат и табака

цыплёнок жарится, печально

хрустит арбуз в моих руках.

 

Когда в клиенте жив скареда,

его проверят на фуфле,

заставив Кафку или Фрейда

купить в нагрузку к камбале.

 

Но если с этим не согласны,

очки и шляпа не спасут,

учтите местные контрасты!

Качать права? Здесь вам не тут!

 

И я куплю… Конец куплета…

Всё остальное – так, слова:

стихи последнего поэта

и не последнего жлоба.

 

Павел Самсонов

[Натал и я 5]

О. Н. Арбениной

 

Я молчу — во взорах видно горе,

Говорю — слова мои так злы!

Ах! когда ж я вновь увижу море,

Синие и пенные валы,

 

Белый парус, белых, белых чаек

Или ночью длинный лунный мост,

Позабыв о прошлом и не чая

Ничего в грядущем кроме звёзд?!

 

Видно, я суровому Нерею

Мог когда-то очень угодить,

Что теперь — его, и не умею

Ни полей, ни леса полюбить.

 

Боже, будь я самым сильным князем,

Но живи от моря вдалеке,

Я б, наверно, повалившись наземь,

Грыз её и бил в слепой тоске.

 

Гумилев

[Ярослав-Волхв 457]

Осип Мандельштам

 

SILENTIUM

 

Она еще не родилась,

Она и музыка и слово,

И потому всего живого

Ненарушаемая связь.

 

Спокойно дышат моря груди,

Но, как безумный, светел день,

И пены бледная сирень

В черно-лазоревом сосуде.

 

Да обретут мои уста

Первоначальную немоту,

Как кристаллическую ноту,

Что от рождения чиста!

 

Останься пеной, Афродита,

И слово в музыку вернись,

И сердце сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито!

 

1910

[Olaf 2]

IF

If you can keep your head when all about you

Are losing theirs and blaming it on you,

If you can trust yourself when all men doubt you,

But make allowance for their doubting too;

If you can wait and not be tired by waiting,

Or being lied about, don't deal in lies,

Or being hated, don't give way to hating,

And yet don't look too good, nor talk too wise:

 

If you can dream -- and not make dreams your master;

If you can think -- and not make thoughts your aim;

If you can meet with Triumph and Disaster

And treat those two impostors just the same;

If you can bear to hear the truth you've spoken

Twisted by knaves to make a trap for fools,

Or watch the things you gave your life to, broken,

And stoop and build'em up with worn-out tools:

 

If you can make one heap of all your winnings

And risk it on one turn of pitch-and-toss,

And lose, and start again at your beginnings

And never breathe a word about your loss;

If you can force your heart and nerve and sinew

To serve your turn long after they are gone,

And so hold on when there is nothing in you

Except the Will which says to them: "Hold on!"

 

If you can talk with crowds and keep your virtue,

Or walk with Kings -- nor lose the common touch,

If neither foes nor loving friends can hurt you,

If all men count with you, but none too much;

If you can fill the unforgiving minute

With sixty seconds' worth of distance run,

Yours is the Earth and everything that's in it,

And -- which is more -- you'll be a Man, my son!

[Olaf 2]

If. Kipling.

If you can keep your head when all about you

Are losing theirs and blaming it on you,

If you can trust yourself when all men doubt you,

But make allowance for their doubting too;

If you can wait and not be tired by waiting,

Or being lied about, don't deal in lies,

Or being hated, don't give way to hating,

And yet don't look too good, nor talk too wise:

 

If you can dream -- and not make dreams your master;

If you can think -- and not make thoughts your aim;

If you can meet with Triumph and Disaster

And treat those two impostors just the same;

If you can bear to hear the truth you've spoken

Twisted by knaves to make a trap for fools,

Or watch the things you gave your life to, broken,

And stoop and build'em up with worn-out tools:

 

If you can make one heap of all your winnings

And risk it on one turn of pitch-and-toss,

And lose, and start again at your beginnings

And never breathe a word about your loss;

If you can force your heart and nerve and sinew

To serve your turn long after they are gone,

And so hold on when there is nothing in you

Except the Will which says to them: "Hold on!"

 

If you can talk with crowds and keep your virtue,

Or walk with Kings -- nor lose the common touch,

If neither foes nor loving friends can hurt you,

If all men count with you, but none too much;

If you can fill the unforgiving minute

With sixty seconds' worth of distance run,

Yours is the Earth and everything that's in it,

And -- which is more -- you'll be a Man, my son!

[Шарки 1 136]

Котенок

 

Лидия Мирогородская

 

С прохожих ветер шляпы рвал,

И холодом дышали лужи,

И он, заморыш, понимал,

Что никому совсем не нужен.

 

В последнем шансе бытия

От ног к ногам перебегая,

Кошачье плакало дитя,

Себя всем встречным предлагая.

 

Но топал мимо пёстрый люд,

И человеческие ноги,

Спеша домой, в тепло, в уют,

Его пинали – прочь с дороги!

 

- Смотри! Котёнок! Весь промок!

Он в луже, мамочка, утонет, -

Охрипший, стонущий комок

Схватили детские ладони.

 

Котёнка девочка в момент

Себе под куртку водворила.

Так был исчерпан инцидент,

Так детство детство защитило.

[Yчилка 304]

Во всем мне хочется дойти

До самой сути.

В работе, в поисках пути,

В сердечной смуте.

 

До сущности протекших дней,

До их причины,

До оснований, до корней,

До сердцевины.

 

Все время схватывая нить

Судеб, событий,

Жить, думать, чувствовать, любить,

Свершать открытья.

 

О, если бы я только мог

Хотя отчасти,

Я написал бы восемь строк

О свойствах страсти.

 

О беззаконьях, о грехах,

Бегах, погонях,

Нечаянностях впопыхах,

Локтях, ладонях.

 

Я вывел бы ее закон,

Ее начало,

И повторял ее имен

Инициалы.

 

Я б разбивал стихи, как сад.

Всей дрожью жилок

Цвели бы липы в них подряд,

Гуськом, в затылок.

 

В стихи б я внес дыханье роз,

Дыханье мяты,

Луга, осоку, сенокос,

Грозы раскаты.

 

Так некогда шопен вложил

Живое чудо

Фольварков, парков, рощ, могил

В свои этюды.

 

Достигнутого торжества

Игра и мука

Натянутая тетива

Тугого лука.

[Шарки 1 136]

ОНО

 

Зинаида Гиппиус

 

Ярко цокают копыта...

Что там видно, у моста?

Все затерто, все забыто,

В тайне мыслей пустота...

Только слушаю копыта,

Шум да крики у моста.

 

Побежало тесно, тучно,

Многоногое Оно.

Упоительно - и скучно.

Хорошо - и все равно.

И слежу, гляжу, как тучно

Мчится грозное Оно.

 

Покатилось, зашумело,

Раскусило удила,

Все размыло, все разъело,

Чем душа моя жила.

И душа в чужое тело

Пролилась - и умерла.

 

Жадны звонкие копыта,

Шумно, дико и темно,

Там - веселье с кровью слито,

Тело в тело вплетено...

Все разбито, все забыто,

Пейте новое вино!

Жадны звонкие копыта,

Будь что будет - все равно!

[Yчилка 304]

Я с детства склонен к перемене мест:

Я путаю прощанье и прощенье,

Мне дорог в путешествии отъезд,

Всегда с трудом дается возвращенье -

В том нет моей вины. Таков мой крест:

Всю жизнь менять свое расположенье,

Прощать. Прощаться. Снова быть в движенье.

Я с детства склонен к перемене мест...

 

И где-то на последнем берегу

Я путь окончу - в этом нет сомненья.

И вряд ли я простить себе смогу,

Что больше невозможно возвращенье.

Но буду благодарен я судьбе

За то, что выбрал путь порою ранней,

И в том пути я верен был себе,

И в сердце жив костер воспоминаний.

Я с детства склонен к перемене мест.

[Шарки 1 136]

Откуда знать, важны ли нам

Для жизни и для равновесья

Родные стены по утрам,

Родные звуки в поднебесье,

Родная сень над головой.

А, может, под любою сенью

Быть можно и самим собой,

И чьей-нибудь безвольной тенью.

А, может, близ родной души

Любые веси – дом родимый.

Но, чтоб ответить – сокруши

Очаг, столь бережно хранимый,

Свой прежний дом покинь совсем,

Сойди с дороги, той, что вьется,

Стерпи, что завтра будет нем

Тот, кто сегодня отзовется,

И перейди в предел иной

С иным укладом и разором,

Где чуждо все, что за спиной,

И чуждо все, что перед взором.

 

Лариса Миллер

[Yчилка 304]

С Давних Лет я Любил не Спектакль

А скорей подготовку к спектаклю,

Я смотрел как из волн возникало

Движенье единой реки,

Королей и принцесс наряжали в картон

И под бороды красили паклю,

Режиссер весь горел и от счастья и боли

Сжимал кулаки.

 

Даже самый бездарный актер

Для меня был предметом немого восторга,

Он творил чудеса , он играл

Чей-то сложный душевный конфликт.

Я с тех пор не привык их делить

На актеров второго и первого сорта.

Ведь они - это мы,

А разрыв между нами не так уж велик.

 

И порой я гляжу - мы актеры

Большого-большого театра.

Только вот режиссер

Отлучился куда-то на миг и пропал.

А способность играть обусловлена в сущности

Личным талантом,

Но не скажет никто, что за пьеса,

И скоро ль наступит финал.

 

Знать хотя бы на миг сколько актов

И сколько меж ними антрактов.

И чем кончится все,

И какая к финалу прибудет мораль.

И чтоб кто-то сказал,

Ваша рель исполняется так-то и так-то.

Но не скажет никто, а уставших актеров

Так искренно жаль...

[Шарки 1 136]

Котёнок

 

Вероника Тушнова

 

Котенок был некрасив и худ,

сумбурной пестрой раскраски.

Но в нашем семействе обрел уют,

избыток еды и ласки.

И хотя у котенка вместо хвоста

нечто вроде обрубка было,

котенок был – сама доброта,

простодушный, веселый, милый...

Увы! Он казался мне так нелеп,

по - кроличьи куцый, прыткий…

Мне только что минуло восемь лет,

и я обожала открытки.

Я решила: кто – нибудь подберет,

другой хозяин найдется,

я в траву посадила у чьих – то ворот

маленького уродца.

Он воспринял предательство как игру:

проводил доверчивым взглядом

и помчался восторженно по двору,

забавно брыкая задом.

Повторяю – он был некрасив и тощ,

его я жалела мало.

Но к ночи начал накрапывать дождь,

в небе загромыхало...

Я не хотела ни спать, ни есть –

мерещился мне котенок,

голодный, продрогший, промокший весь

среди дождливых потемок.

Никто из домашних не мог понять,

причины горя такого...

Меня утешали отец и мать:

- Отыщем... возьмем другого -

Другой был с большим пушистым хвостом,

образец красоты и силы.

Он был хорошим, добрым котом,

но я его не любила.

[Шарки 1 136]

МОДНОЕ ОСТРОУМИЕ

 

Гаврила Державин

 

 

Не мыслить ни о чем и презирать сомненье,

На все давать тотчас свободное решенье,

Не много разуметь, о многом говорить;

Быть дерзку, но уметь продерзостями льстить;

Красивой пустошью плодиться в разговорах,

И другу и врагу являть приятство в взорах;

Блистать учтивостью, но, чтя, пренебрегать,

Смеяться дуракам и им же потакать,

Любить по прибыли, по случаю дружиться,

Душою подличать, а внешностью гордиться,

Казаться богачом, а жить на счет других;

С осанкой важничать в безделицах самих;

Для острого словца шутить и над законом,

Не уважать отцом, ни матерью, ни троном;

И, словом, лишь умом в поверхности блистать,

В познаниях одни цветы только срывать,

Тот узел рассекать, что развязать не знаем,-

Вот остроумием что часто мы считаем!

[Шарки 1 136]

У кроватки

 

«Там, где шиповник рос аленький,

Гномы нашли колпачки»…

Мама у маленькой Валеньки

Тихо сняла башмачки.

«Солнце глядело сквозь веточки,

К розе летела пчела»…

Мама у маленькой деточки

Тихо чулочки сняла.

«Змей не прождал ни минуточки,

Свистнул — и в горы скорей!»

Мама у сонной малюточки

Шёлк расчесала кудрей.

«Кошку завидевши, курочки

Стали с индюшками в круг»…

Мама у сонной дочурочки

Вынула куклу из рук.

«Вечером к девочке маленькой

Раз прилетел ангелок»…

Мама над дремлющей Валенькой

Кукле вязала чулок.

[Анаис 917]

Чужая ночь

 

 

Симона Катевич

 

 

Чужая ночь…

И вновь в чужих объятьях

Сплелись пальцы крепко в узелок.

Чужая ночь…

И на чужой кровати тает,

Как будто бы без этого не мог.

Чужая ночь…

И лживы обещанья,

Чужие поцелуи как вино.

Чужая ночь…

Так упоительны мгновенья

И ими насладиться не грешно

Чужая ночь…

И в ней они чужие

Не надо подбирать слова

Чужая ночь…

Часы забвения кратки

И так кружится голова

Чужая ночь…

С рассветом тает...

С лучами солнца предпочтет уйти,

В чужих объятьях он проснуться не желает!

Чужую женщину оставит без «прости»…

[Паха Анархист 641]

Если женщина чуть посильней,

Если ей наплевать на наветы,

СТЕРВА,-скажут завистники ей,

От неё не услышав ответа.

А она тихо в спальню войдёт,

Упадёт на холодное ложе,

Рюмку выпьет и тихо всплакнёт...

-Защити,дай мне силы,мой Боже!

[Паха Анархист 641]

Непонятное! Странное! Сонное!

Еле слышное… Очень беспечное…

Суетливое, злое, бездонное,

Сумасшедшее и… безупречное…

Непослушно-ревниво-глазастое,

Безудержное… Жутко упрямое!

Обжигающе-знойное! Страстное!

Васильково-полынное… пряное…

Многословное, буйное, жгучее,

Безусловное…Еле заметное…

Неуемно-капризно-вреднючее!

Очень тихое и безответное…

Синеокое! Быстрокрылое!

Осторожное! Самое нежное!

Чуть уставшее, теплое, милое,

Беспокойное и… неизбежное…

Невесомое! Ускользнувшее…

Несказанное! Близкое! Вечное…

На моем плече вдруг уснувшее –

Счастье ты мое, бесконечное

[Шарки 1 136]

Когда человек умирает,

Изменяются его портреты.

По-другому глаза глядят, и губы

Улыбаются другой улыбкой.

Я заметила это, вернувшись

С похорон одного поэта.

И с тех пор проверяла часто,

И моя догадка подтвердилась.

 

Анна Ахматова

[Шарки 1 136]

Я - РОБОТ, Я - СОЛДАТ

 

Демин Дмитрий

 

Забудь постельный пух!

Я - робот, я - солдат.

Поставьте на Тропу,

Сильней толкните в зад.

Кончается большак,

Знакомый поворот.

И прошлой жизни шлак

Оставлен у ворот.

 

Прощайте, проводник,

Возьмите мой жетон.

Пойду я напрямик -

На север животом

Туда, где нету сел,

Где комариный плач,

Где сам себе козел

И сам себе палач.

 

Стартуют корабли.

Туманятся глаза.

Ушедшие с земли

Вернутся ли назад?

Шагать я буду впредь,

Как робот, как солдат.

Чтоб мне не умереть,

Сильней толкните в зад.

[Шарки 1 136]

Ostia Lidо

 

Бетаки Василий

 

Под пальмами не было ни души.

Уткнувшись в набережную косо,

Заснули стада понурых машин,

Весь мир заполнили дремой колеса.

Дома притворялись, будто спят:

На окнах белые шторы смыкались,

Пытался не утонуть закат,

А в его душе волноломы копались.

 

Пенный ветер шуршал

Неизвестно о чем,

И по скалам бренчал

Звонкий луч за лучом...

 

Ловить эти звуки,

Терять их опять,

В судьбе копаться и не раскопать.

И долго потом перебирать в темноте

Бренчащие слова -

те или не те?

 

Но не подберешь,

Как ни шарь по земле,

Луч, звеневший, как грош

На гранитной скале...

[Шарки 1 136]

УТОЧНЕНИЕ

 

Иосиф Бродский

 

Откуда ни возьмись -

как резкий взмах -

Божественная высь

в твоих словах -

как отповедь, верней,

как зов: "за мной!" -

над нежностью моей,

моей, земной.

Куда же мне? На звук!

За речь. За взгляд.

За жизнь. За пальцы рук.

За рай. За ад.

И, тень свою губя

(не так ли?), хоть

за самого себя.

Верней, за плоть.

За сдержанность, запал,

всю боль - верней,

всю лестницу из шпал,

стремянку дней

восставив - поднимусь!

(Не тело - пуст!)

Как эхо, я коснусь

и стоп, и уст.

Звучи же! Меж ветвей,

в глуши, в лесу,

здесь, в памяти твоей,

в любви, внизу

постичь - на самом дне!

не по плечу:

нисходишь ли ко мне,

иль я лечу.

[Шарки 1 136]

Я не то что схожу с ума, но устал за лето.

За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.

Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —

города, человеков, но для начала зелень.

Стану спать не раздевшись или читать с любого

места чужую книгу, покамест остатки года,

как собака, сбежавшая от слепого,

переходят в положенном месте асфальт.

Свобода —

это когда забываешь отчество у тирана,

а слюна во рту слаще халвы Шираза,

и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,

ничего не каплет из голубого глаза.

 

Иосиф Бродский